В зелёной дубраве [сборник 2004, худ. Романов В В] - Станислав Тимофеевич Романовский

лодка звенела от кормы до носа, и неширокое пространство между кромками бортов и песком было сплошь закрыто дождем, словно зыбким прохладным стеклом. Вода подтекала мне под правый бок, и я отодвигался от нее. Теперь она подтекала под левый бок, и я сел было на песок, но больно стукнулся головой о скамейку и опять лег.

Мальчик постарше спросил меня про жука:

— Он оживеет?

— Не «оживеет», — поправил я, — а «оживет». Да, если хочешь знать, он оживет.

— Сейчас? — встрепенулся маленький.

— Ну… Не сейчас. А вот когда дождь кончится.

Дети заговорили наперебой:

— Дождь скоро кончится!

— Жук и теперь живой, только мертвый.

— Он вон какой страшный!

— Он не кусается?

Они смотрели на меня и были очень похожи лицами и движениями. Я спросил:

— Ребята, вы, наверное, родные братья?

— Нет, — с сожалением ответил младший, — мы не братья.

А старший уточнил:

— Мы — знакомые.

И заговорили в два счастливых голоса:

— Дождик кончается! Дождик кончается!

А дождь все набирал силу, и думалось: не устанет, не угомонится этот упрямый, среди жары хлынувший, пряный дождь, пока не напоит землю досыта, до корней сладкой небесной влагой.

Под лодкой похолодало, дети озябли и стали дрожать. Я накрыл их своей курткой. Они притихли, и мне показалось, что они засыпают. Дождь стихал.

В просветах между кромками бортов и песком, где капли выбили бороздку, было светло от солнца, а вылезать на свет не хотелось ни мне, ни детям. Им было хорошо под моей курткой, и в глазах их угадывалось желание побыть здесь подольше.

Мы выбрались на свет и зажмурились от солнца.

При свете дня дети оказались меньше, чем там, в потемках, под лодкой, и они жались один к другому, словно бы стеснялись, что оба такие маленькие.

— А жук-то? — вспомнил старший. — Дождь кончился. Жук-то оживел!

Я почесал в затылке и велел:

— Несите его сюда.

Теснясь, они полезли под лодку и не скоро выползли наружу. Старший протянул мне жука в открытой ладошке и сказал со страхом:

— Вот он.

Я взял жука из мокрой ладони ребенка, сжал пальцы, сделал важное лицо и торжественно произнес первое, что пришло мне в голову:

— Ловись, рыбка, большая и маленькая.

Не меняя важности в лице, я быстро-быстро покрутил рукой, будто совершая волшебное действо, и что было сил кинул мертвого жука в Тойму — в мутную воду, по которой плыли и лопались пузыри.

— Живи! — приказал я.

Дети закричали от восторга:

— Он оживет!

— А потом опять умрет.

— Потом все равно оживет.

— Он сильный.

— Он как сильный человек!

— Он сильнее.

Дети смотрели на меня с ожиданием нового чуда. Но какое еще свершить чудо, я не знал. Старший спросил:

— Вы коровий язык понимаете?

— Понимаю, — ответил я.

— А воробьиный?

— И воробьиный понимаю. Воробьиха трещит: тра-та-та-та-та! А воробей не так, воробей чирикает: чирик, чирик. Или даже не чирик, чирик, а чив, чив, чив!

Теперь спросил младший:

— А слонячий язык?

— Вот этого языка я не знаю, — признался я. — В Африке не был.

Мы простились.

— Вы приходите к нам еще!

— Обязательно приду, — пообещал я.

Дети побежали домой, благо дом их был у самой Тоймы, а я пошел вдоль воды.

После дождя речка раздалась, осмелела и посередке, по стрежню, бежала быстрей, а у берегов спокойней и степенней. Спешила она, будто большое дело делала и от этого дела зависела судьба городка и моя судьба, чьи отражения она несла на себе.

А вдоль берега, черные и блестящие после дождя, лежали лодки.

Они проснулись и словно бы поводили промытыми округлыми боками.

И мне думалось: лодки знают, что я гляжу на них, и ждут, что я выберу которую-нибудь, столкну в воду, сяду за весла и поплыву в дальнюю-предальнюю сторону.

Далеко эта сторона, отсюда не видно.

Ночь на озере

Дедушка привез Славку в луга, в ночное — коней пасти и ночевать у костра.

— Пойду дровишек пошарю, — сказал дедушка. — Ночь-то долгая. Ты посиди, сейчас ребятишки придут.

Славка разглядывал траву. Сколько здесь всяких листочков, стебельков, жилок, зеленых жалец! Тузик лег рядом, внюхиваясь в траву, ухватил зубами заветренную макушку белого корешка и схрупал его вместе с зеленью. Славка отыскал точно такой же корешок, вырвал из земли и, зажмурившись, съел без остатка.

Тузик зарычал — недалеко стоял рябой татарчонок и прятал руки за спину.

Славка закричал:

— Эй!

Татарчонок покраснел.

— Ты кто? — смягчился Славка.

Татарчонок потупился и прошептал:

— Шакир.

— Иди сюда, — великодушно разрешил Славка.

Татарчонок подошел, сел на траву, застеснялся своих грязных ступней и сел по-другому: ступни под себя. Славка вырвал из земли два Тузиковых корешка, вытер о штаны, один затолкал себе в рот, другой протянул татарчонку.

Тот сконфуженно принял угощение, вежливо съел, достал из кармана два желудя и положил их перед Славкой.

Славке хотелось немедленно отблагодарить гостя за такие красивые желуди, и он выпалил:

— Спасибочки.

Татарчонок робко улыбнулся — в благодарность за звонкое слово, и Славка на недолгое время пожалел, что не удержал редкое слово при себе.

Дедушка принес гору сушин, разжег костер, и вокруг потеплело. На огонь пришли мальчишки и похвалили дедушкин костер, но дедушка молча тюкал топориком, и самый старший, Саня, в сапогах с отворотами, догадался:

— Ребя, за дровами!

Ребят как ветром выдуло в темноту.

— Кашу есть будешь? — спросил дедушка.

— Буду, — жалобно ответил Славка.

Он сидел на самой черте света и темноты и со страхом припоминал, что почти не ел сегодня.

Из темноты конь Буско подышал на Славкин затылок и отошел.

Вернулись ребятишки оравушкой, и все вместе принесли столько дров, сколько один дедушка.

Дедушка расставил несколько тарелок, положил перед каждым ломоть хлеба и глубокую деревянную ложку. Славка обнаружил, что рядом устроился татарчонок и смирно ждет дальнейших действий дедушки.

Славке захотелось обнять татарчонка, который вместе с большими мальчишками ходил за дровами, но в это время Тузик тоскливо зевнул из темноты: «Дал бы хлеба, что ли!»

Славка отломил долю от ломтя, кинул ее Тузику и замер: за озером в камышах сидело красное рогатое существо и курило табак.

— Что это там такое красное?! — в ужасе спросил он.

Все повернулись туда, куда указывал Славка.

— Луна, — разочарованно протянул Куделя — паренек со светлыми кудрями.

А дедушка попробовал кашу из закопченного ведра, крякнул и прибавил:

— Волчье солнышко.

Оравушка грохнула